06/08/2018: So Long, and Thanks for All the Fish! ОК, босс!
  • Картинка профиля

    Infernum

    Администратор

    Зарегистрирован:

    16/09/2012

    Сообщений:

    62

    #165068 от Infernum – 06/07/2016 в 08:51

    Признаюсь, большой фанат жанра, но действительно хорошие экземпляры найти бывает трудно. Решил, что было бы неплохо их где-то складировать, чтобы потом можно было вернуться и перечитать в любой момент. Начну со свежепрочитанного.

    Вещи редко таковы, какими кажутся. Судя по моему личному опыту, они обычно гораздо хуже. — Инквизитор Титус Дрейк

  • Картинка профиля

    Infernum

    Администратор

    Зарегистрирован:

    16/09/2012

    Сообщений:

    62

    #165069 от Infernum – 06/07/2016 в 08:53

    Майор Рокотов

    Срочную служил ещё при совке, в Москве, в одном из министерских зданий. Сейчас уже все знают, что подвалы у таких зданий большие и глубокие. Вот и тот, где я служил, был глубокий и очень большой. Туда даже спускались не на лифтах, а на эскалаторе, как в метро. Вход, конечно, по пропускам, двойной контроль.

    В конце рабочего дня остаются только дежурные смены. Защитные двери задраиваются, такие двери ядерный удар держат. После этого вообще никто в подвал ни войти, ни выйти из него не может без того чтобы оперативный дежурный не знал. У меня боевой пост был блатной: когда рабочий день кончается, только я и мой «второй номер» на посту оставались. Расположен пост так, что никто незаметно не подберется, поэтому по вечерам мы спокойно занимались своими делами: альбомы клеили, подшивались, чаи гоняли, «качались», всё такое.

    В тот вечер всё так и было. Все ушли, мы всё, что положено, сделали, нагрели чаю. Это был вечер пятницы, дежурным по подвалу заступил нормальный капитан, который смены не дёргал, и все надеялись на субботнюю расслабуху. Тут неожиданно объявился майор Рокотов. Позвонил с «нижней», велел, чтобы подняли.

    С офицерами–инженерами в подвале вообще были другие отношения, чем в роте. Этим устав был пофигу. Работу свою делаешь, ну и молодец, остальное не колышет. И поболтать «за жизнь» с ними можно было запросто, и попросить чего–нибудь. Так вот, Рокотов был хороший начальник, без нужды не придирался. Были у него, конечно, кой–какие «завихи», но у кого их не бывает. А инженер он действительно был от Бога, это да. Хотелось бы рассказать о нём пару историй, но совсем нельзя.

    Ну так вот. Поднялся майор. Гляжу, он в «оперативке», весь перепачканный, уставший и недовольный. Мы чаем его отпоили, расспросили. Майор сказал, что на дальнем узле сломался один механизм. Механизм был довольно несложный, но двое моих сослуживцев–срочников неполадку устранить не смогли. Поэтому сам майор, начальник отделения, пошёл посмотреть, что там такое творится. Однако и он, провозившись почти два часа, не смог понять, почему механизм не работает. Именно поэтому он вернулся поздно, был уставший и недовольный.

    Механизм этот был вспомогательным устройством, использовался редко, необходимости срочно его ремонтировать не было. Майор попил чаю, повеселел, переоделся и ушёл домой. Я сам проводил его до выхода из подвала. Мы со «вторым» опять занялись своими делами.

    Часа через полтора вдруг позвонил помощник дежурного и спросил, ушёл ли майор Рокотов. Я удивился и сказал, что он ушёл уже почти два часа назад. Помощник хмыкнул и положил трубку. Тогда я не придал никакого значения этому звонку.

    Через несколько минут помощник позвонил снова и вновь спросил, уверен ли я, что Рокотов покинул объект. Я несколько напрягся, но опять подтвердил, что лично проводил майора до самого выхода. Помощником был знакомый прапор, и я спросил его, в чём дело. Прапор ответил, что кто–то звонил с дальнего узла, представился майором Рокотовым, попросил подать питание на дальний и положил трубку. На звонки КДП и вызовы ГГС дальний не отвечал.

    На КДП видно, откуда идёт вызов, и ошибки быть не может. А дальний, он потому и называется дальним, что топать до него больше километра, просто так туда никто не пойдёт, и тем более никому нет резона звонить оттуда дежурному и представляться майором Рокотовым. Кроме того, выход в ходок, который ведёт на дальний, после окончания рабочего дня перекрывался здоровенным гермозатвором, который открыть без ведома дежурного нельзя.

    КДП удивился, но питание на дальний подал. Мало ли, может, сильно занят был человек и до ГГС ему тянуться неохота. Хотя вообще–то это серьёзное нарушение всех правил.

    Ещё через полчаса КДП опять стал названивать на дальний, но никто не ответил. КДП решил, что майор закончил свои дела и свалил. Про закрытый затвор они почему–то не вспомнили. Тогда помощник позвонил мне и от меня узнал, что Рокотов уже давно ушёл домой. КДП не стал заморачиваться с нестыковками по времени, наверное, решил, что я чего–то напутал. А раз майор ушёл, дежурный приказал снять питание с дальнего. При этом на дальнем выключается освещение и питание механизмов остаётся только дежурное. Почти сразу же после этого с дальнего позвонил Рокотов, попросил снова питание подать, положил трубку и на вызовы больше не отвечал. Тогда помощник позвонил мне второй раз. Я снова подтвердил, что сам видел, как майор ушёл. Помощник ничего не сказал и отключился. Я ничего не мог понять.

    Вообще в подвал было ещё два входа. Но один вообще не для простых людей и его очень редко открывали. Второй в это время был закрыт. Да и вообще пройти в подвал без ведома дежурного нельзя, даже если бы майор захотел вернуться. В роте охраны у меня были знакомые корефаны, я позвонил им в бюро пропусков, и они мне сказали, что пропуск майора Рокотова сдан. Это значит, что в подвале его никак быть не может. При этом корефаны сказали, что буквально за минуту до меня звонил КДП и тоже интересовался, сдан ли пропуск Рокотова.

    Я совсем загрузился и стал думать, что всё это может значить. Вообще–то на дальний узел можно было попасть ещё двумя путями. Во–первых, тот километровый ходок заканчивался ещё одним здоровым гермозатвором, но его даже КДП без особых разрешений открывать не мог. Во–вторых, на дальнем был выход из ещё одного нашего подвала. Самое простое было подумать, что кто–то выходит из этого подвала, звонит с телефона на дальнем в КДП и косит под майора Рокотова. Это бы всё объясняло. Но, во–первых, выход из этого дальнего подвала тоже был перекрыт ДЗГ под сигнализацией. Во–вторых, этот выход находился в поле зрения дежурного по дальнему подвалу, и даже если бы кто–то захотел открыть дверь, заклинив концевики, ему бы это не удалось сделать незамеченным. В–третьих, это ведь не шарашкина контора какая–нибудь, и здесь никому в голову не придёт шутить такие шутки с КДП.

    Тут позвонил уже сам дежурный. Я уже говорил, что он был нормальный мужик, со срочниками общался запросто. Он, как обычно, грубовато–шутливо поинтересовался, что это за фигня происходит с дальним и Рокотовым. Я сказал, что не врубаюсь, что происходит, и не понимаю, что от меня хотят. Дежурный сказал, что если это шутка, то он её оценил, но нефиг перегибать палку, и вообще, хватит уже. Я опять сказал, что не понимаю, что от меня хотят, и что я и мой второй номер видели, как Рокотов покинул объект больше двух часов назад, и я не знаю, кто звонит с дальнего. Честно сказать, тогда я стал даже подозревать, что КДП меня разыгрывает. Капитан был весельчак ещё тот, но не на смене же.

    Тогда капитан сказал, что с дальнего только что звонил майор Рокотов и потребовал выслать к нему меня, и чтобы я взял ремкомплект и набор щупов из его стола. Тут я совсем обалдел. Я сказал, что этого быть не может, потому что я звонил в бюро пропусков и знаю, что пропуск Рокотова сдан. Капитан помолчал, а потом спросил, не считаю ли я, что он на пару с помощником совсем двинулся. Да, я забыл сказать, что у майора был очень своеобразный выговор, и даже по телефону его было трудно с кем–то спутать. Что касается пропуска, то можно было представить, что в конце рабочего дня, когда народ толпой прёт, Рокотов мог вернуться в подвал, уже сдав пропуск, потому что часовые его знали в лицо или просто могли прозевать.

    Я сказал дежурному, что это стопроцентно розыгрыш кого–то с дальнего подвала, но капитан ответил, что после второго звонка он попросил тамошнего дежурного проверить, есть ли кто на дальнем, и ему ответили, что никого нет. Капитан сказал, что ему позориться перед другим подразделением неохота, и чтобы я брал ремкомплект, щупы и сходил на дальний посмотреть, что там такое.

    Вообще–то я полное право имел отказаться, по инструкции я не имел права отлучаться с поста. Но, как я говорил, с этим капитаном отношения у меня были очень хорошие, мы много раз друг друга выручали. Короче, охреневая, я взял ремкомлект, щупы и пошёл на дальний.

    Да, забыл сказать. Ремкоплект — это просто сумка с ключами, отвёртками и другой мелочёвкой. А со щупами было ещё интереснее. Комплект щупов — это как швейцарский нож, только вместо лезвий металлические пластины разной толщины. Нужен, чтобы зазоры правильно отрегулировать. Набор этот был зарыт в ворох бумаг в столе Рокотова, и если бы дежурный не сказал, где он, я сроду бы не нашёл.

    Короче, прихватил ещё фонарь и потопал на дальний. Идти надо было через КДП, там меня подловили дежурный с помощником. Спросили, не заметил ли я чего–нибудь странного в поведении Рокотова. Я сказал, что ничего не заметил, кроме того, что тот выглядел непривычно уставшим. Ещё раз сказал, что считаю звонки с дальнего чьей–то дурацкой шуткой, потому что я действительно полностью был в этом уверен, и тащиться на дальний мне не очень хотелось. Но дежурный сказал, что надо сходить. Ну, я и пошёл…

    Вообще, по молодости как–то все эти странности особенно серьезно не воспринимались. Но пока топал до дальнего, мне вдруг как–то стало неспокойно на душе. Не знаю почему. Надо сказать, что под землей я чувствовал себя очень спокойно. Темных тоннелей не боялся, любил оставаться один в ночную смену, когда никого нет. В армии нечасто это удается и очень ценится, чтобы одному побыть. А тут вот прямо какое–то беспокойство одолело. Я даже пробежал какую–то часть пути, хотя было неудобно бежать, потому что мешала тяжелая сумка с ключами.

    Ходок, который вел к дальнему, заканчивался вертикальным стволом высотой метров двадцать. Когда–то там был лифт, но потом его убрали, и подняться можно было только по лестнице. А вместо лифта установили тельфер, которым иногда через бывшую шахту лифта спускали или поднимали разные грузы. Я поднялся по лестнице и заметил, что загородка, ограждающая шахту, открыта. Это было необычно, так могло быть, только если собирались что–нибудь опускать в шахту. Майора видно не было. От этого места ходок шел дальше ещё около пятидесяти метров и довольно круто заворачивал направо, поэтому я подумал, что Рокотов где–то дальше. Мне вдруг почему–то стало совсем неуютно. Не то чтобы страшно, а неуютно. Я не выдержал и громко позвал майора. Никто не ответил. Я заглянул в помещение, где был установлен механизм. Там тоже никого не было, но свет горел. Шкаф был открыт, и схема частично разобрана. Я погасил свет и вышел. Закрыл загородку шахты и пошел дальше.

    Телефон, по которому я должен был позвонить в КДП, находился почти в самом конце ходка. Но там тоже никого не было. Вот тут мне, правда, стало страшно. Не знаю почему. Помню, подумал, что это какая–то подлянка со стороны дежурного. Но капитан был нормальный мужик, да и не место тут для таких шуток. От страха я включил фонарь, хотя освещение было вполне достаточное. Вспомнил про открытую загородку и испугался, что майор мог случайно свалиться вниз. Я вернулся к шахте и посветил вниз, но шахта была пустая. Несколько раз во всю глотку позвал майора, но никто не откликнулся. Я вернулся к телефону, позвонил дежурному и сказал, что на дальнем никого нет.

    Капитан довольно долго молчал, а потом спросил, куда девался Рокотов. Я ответил, что не могу знать. Капитан спросил, точно ли я его не встретил по пути. Я побожился, что не видел майора с тех пор, как он переоделся и пошел на выход. Дежурный матюкнулся и приказал возвращаться. Я положил трубку и пошёл к лестнице. И тут вдруг услышал, как впереди заскрипела загородка шахты. Когда ее открываешь, у нее звук такой необычный, и сетка еще так характерно дребезжит, перепутать ни с чем нельзя. Я как–то сразу успокоился: значит, нашелся мой майор. Вышел из–за поворота и вправду увидел майора. Загородка шахты действительно была открыта, и майор стоял прямо у самого края ко мне спиной. Освещение было вполне достаточное, и с расстояния метров в тридцать я не мог ошибиться. Я обрадованно закричал, майор услышал и обернулся, продолжая стоять у самого края шахты. Он был в оперативке, и у меня еще мелькнула мысль, где это он успел переодеться. Я хорошо видел его лицо, даже сумел разглядеть, как он улыбнулся, когда меня увидел. Ничего необычного в его внешности и поведении не было. Я совсем уж успокоился и сбавил шаг. Тут майор вдруг медленно поднял руки над головой, как по команде «руки вверх», и медленно начал заваливаться назад. Я даже не сразу сообразил, что происходит. Он смотрел на меня, спокойно улыбался и медленно заваливался назад. Я заорал и бросился к нему, но не успел. На моих глазах майор Рокотов рухнул в открытую шахту.

    До шахты я не добежал, меня словно паралич хватил какой–то. Какое–то время я по–настоящему не мог пошевелиться и слышал, как майор без единого крика летит вниз, цепляясь за ограждение шахты. Потом снизу послышался удар. Я побежал вниз по лестнице. В конце концов, высота не такая уж большая, майор мог затормозить падение, цепляясь за обрешетку шахты, и уцелеть. По–хорошему, мне полагалось сначала известить о ЧП дежурного и вызвать помощь, но тогда мне это и в голову не пришло. Мозг вообще как бы отключился, я все делал на автомате.

    Я сбежал по лестнице. Пока возился с довольно тугой щеколдой и открывал нижние двери в шахту, думал, сердце из груди выпрыгнет. Открыл, а там нет никого. Тут мне показалось, что у меня крыша поехала. Какое–то странное ощущение накатило, как будто это всё во сне или не со мной происходит. Я посмотрел вверх, вдруг майору все–таки удалось за что–то зацепиться. Ограждение шахты было сделано из обычных швеллеров и сетки–рабицы. Света в стволе было не очень много, но вполне достаточно, чтобы увидеть, что майор нигде не зацепился и что в шахте никого нет. Сначала я жутко обрадовался. Если в шахте никого нет, значит, Рокотов не упал и не разбился. А куда он тогда делся, я ведь своими глазами видел, как он падал. Слышал, как он падал и как решётка дребезжала. Я во всю глотку стал звать майора, выражений не выбирал. Теперь я думаю, что это уже истерика была. Меня трясло, и голос срывался. Но никто не ответил. Тишина полная. Только слышно, как лампы гудят и кровь в висках стучит.

    Тут мне стало по–настоящему страшно. Это был не тот испуг, когда я видел, как майор свалился в шахту. Это было что–то совсем другое, не знаю, как это описать. Это страх, который не в голове, а где–то в животе или в позвоночнике. Одна только мысль — бежать. Я так никогда в жизни не бегал. Остановился, только когда добежал. Тут уже светло, люди рядом, маленько отпустило, отдышался слегка. Постепенно стал соображать. Только что тут сообразишь. Если идти на КДП, то что говорить дежурному? Не скажешь ведь, что видел, как майор в шахту упал, а потом испарился. А чтобы вернуться назад и ещё раз всё осмотреть повнимательнее, мне просто страшно становилось от одной мысли. А если сказать, что не видел ничего, тоже страшно, вдруг с майором и правда беда, и ему помощь нужна. Как я не свихнулся в тот момент, сам не знаю. Короче, решил идти к дежурному, сказать, что на дальнем вырубило свет и нужно ещё раз всё осмотреть, и чтобы он кого–нибудь другого отправил.

    Добрёл до КДП. Всего трясёт, ноги подкашиваются. Дежурный с помощником на меня уставились, глаза вытаращили. Вид у меня, видимо, тот ещё был. Спрашивают, что стряслось, а у меня горло схватило, ни слова выдавить не могу. Сразу из головы вылетело, что сказать собирался, перед глазами так и стоит, как майор в шахту валится. Кое–как прохрипел только «Рокотов», и не могу больше ничего сказать. Прапор–помощник усмехнулся и сказал, что всё нормально с Рокотовым. Оказалось, что после моего звонка с дальнего они набрали городской номер майора, и им сам Рокотов и ответил. Майор уже давно был дома и сильно удивился их звонку. Он подтвердил, что в этот день действительно ходил смотреть механизм на дальнем узле. Неисправность оказалось какая–то хитрая, поэтому до конца рабочего дня починить не сумел и собирается доделать завтра.

    Тут я вообще перестал что–нибудь понимать. Чего же я тогда на дальнем–то видел? Или у меня крыша поехала? Дежурный с помощником, на меня глядя, поняли, что чего–то со мной не то, стали приставать с вопросами. А я не знаю, что отвечать. И тут меня ещё угораздило спросить, кто же тогда с дальнего звонил, если майор давно дома.

    Гляжу, капитан поскучнел и сказал, что с этими шутниками они разберутся. А прапор вдруг назвал меня по имени и спросил, что со мной случилось на дальнем, почему я такой взъерошенный, без пилотки, и где ремкоплект. Я только тут заметил, что я и правда без пилотки и сумки, только включенный фонарь в руке зажат. А что говорить, не знаю. Сказать, что видел, как майор в шахту падает, так со смен попрут без разговоров. А мне служить–то совсем немного осталось. Капитан, похоже, сомнения мои уловил. Не ссы, говорит, рассказывай, что было. Никто ничего не узнает, всё между нами останется. Мне вдруг почему–то сразу легче стало. В подробности не вдавался. Сказал, что уже после того, как доложил на КДП, что на дальнем никого нет, мне показалось, что увидел майора. Но когда ближе подошел, то на том месте никого не было. Тут мне чего–то страшно стало. Мол, один, глубоко под землей, темно. До обитаемых мест километр по тёмному ходку топать. Нервы, короче, не выдержали. Вообще–то я и не соврал ни слова, только не сказал, что привиделось, как майор в шахту свалился.

    Дежурные переглянулись, капитан сунул мне кружку с чаем, велел сидеть тихо, а сам с помощником ушёл в комнату отдыха. Дверь они закрыли и там несколько минут о чем–то говорили. Я пил чай, вкуса не чувствовал. В голове словно предохранитель перегорел. Почти успокоился уже, только дрожь никак не проходила, кружка в руках ходила ходуном. Тут вдруг вижу, что на пульте на коммутаторе у дежурного кнопка мигает. И вот смотрю я на эту кнопку мигающую, и чего–то опять становится мне неспокойно. Дежурные за дверью бубнят, а кнопка все мигает. Я не выдержал, поднялся и глянул, откуда вызов. Вызов был с дальнего. Я позвал капитана. Ввалились дежурные. Уставились на меня. Я кивнул на пульт. Помощник тут же врубил громкую связь. Из динамиков раздался мягкий приятный шум с какими–то посвистами. Это вообще было странно, потому что связь в подвале была просто отменная. Мы, когда к знакомым девчонкам с узла связи бегали домой позвонить, так слышимость была, как из соседней комнаты. А тут шум какой–то и свист. Помощник несколько раз потребовал от звонящего представиться, и вдруг сквозь шум и посвисты чётко и ясно донеслись слова «на треугольнике не запускать». Выговор был очень похож на выговор майора Рокотова. Потом вызов погас.

    Помощник тут же стал связываться с дальним по ГГС, но без толку. Мне опять стало страшно, не знаю почему. Капитан взбеленился, я никогда его таким не видел. Он стал куда–то звонить, ругался, выражений не выбирал, клялся, что всех похоронит за такие шутки. Потом вспомнил обо мне, сказал, что со смены меня снимает, чтобы я топал в роту и помалкивал. Я заартачился, стал упираться. Потому что снять дежурного со смены — это страшный залёт, а я никакой вины за собой не видел. Капитан сказал, чтобы я не ссал, наверх будет доложено, что я типа выполнял особые поручения дежурного и по технике безопасности мне положен отдых. Обещал увольнительных, если буду помалкивать, и всё такое. Вообще, я и сам уже понял, что толку от меня в таком состоянии на смене будет немного, и, дождавшись сменщика, ущел в роту.

    Дежурный по роте уже был в курсе, спросил только, как я, живой, нет. Ещё сказал, что велено меня до обеда не будить. Думал, не усну, но отрубился сразу.

    Перед обедом меня растолкал дежурный, сказал, что в отделе ЧП, погиб майор Рокотов. Упал в шахту лифта на дальнем узле и разбился. Странно, но в этот момент никаких особенных чувств я не испытал. То ли спросонья, то ли просто выгорело все внутри.

    Пришли наши из отдела. Рассказали, что с утра майор разговаривал по телефону с дежурным, и этот разговор его страшно развеселил. Он взял ефрейтора Грицюка, того самого бойца, который не смог починить механизм на дальнем, и сказал, что они пойдут на дальний заканчивать ремонт. Из отдела они вышли вместе, но потом Рокотов зашел на КДП, а Грицюку сказал идти на дальний и там его ждать. По пути на дальний Грицюк встретил парней из другого отдела, они зацепились языками и проболтали минут пять. Вообще, от этих парней и стало известно, что Рокотов задержался на КДП, а Грицюк пошел на дальний один. Где–то через час в части поднялся страшный шухер, с ментами, прокуратурой, особистами, командирами разного уровня. Грицюка вывел начкар и отвел в штаб. Ещё через час подняли закрытые плащами ОЗК носилки. Потом весь батальон согнали в клуб, комбат официально сообщил нам о несчастном случае, на вопрос о Грицюке сказал, что он пока проходит как свидетель, но до выяснения обстоятельств будет содержаться изолированно. Потом главный инженер долго распинался о технике безопасности, и все такое.

    Перед самым отбоем меня вызвали к дежурному по части. Дежурный велел заглянуть в офицерскую курилку. В курилке меня ждали сменившиеся с дежурства капитан и прапор. Выглядели оба паршиво. Поинтересовались, как я. Сказал, что всё в порядке. Помолчали. Наконец, капитан сказал, что, мол, вон оно как дело повернулось. Называл по имени. Попросил рассказать, что на самом деле вечером на дальнем случилось. Не давил, просто попросил. Почему–то я и не подумал упираться, а рассказал всё, как было. Ну, или как оно мне привиделось. Думал, тяжело будет. Нет, как–то совсем спокойно получилось рассказать, будто не со мной это было, а рассказ какой–то пересказывал. Дежурные глаз с меня не сводили, каждое слово ловили. Когда дошел до того места, как майор падал, впервые увидел, как лица каменеют от ужаса. Такое в кино не увидишь. Вроде бы ничего особенно в лице не меняется, не корчит его, не перекашивает. Но вот только что лицо было хмурое и напряжённое, но живое. И вдруг разом — бац, и каменеет, мертвое становится. Не знаю, как это описать. Я даже остановился на полуслове, так меня эта перемена поразила. Первым прапорщик ожил, кивнул и сказал, чтобы дальше рассказывал. Капитан так и сидел окаменевший. Зрелище было жутковатое, и я старался на него не смотреть. Закончил я рассказывать. Какое–то время сидели молча, курили. Потом прапор спросил, что теперь делать. Капитан криво усмехнулся и сказал, что ни хрена тут не поделаешь. Прапор кивнул в мою сторону и спросил, как быть со мной. Капитан сказал, что он может мне рассказать, если хочет, и если я захочу. И ушел. А прапор спросил, хочу ли я знать, что случилось с майором Рокотовым. Точно помню, мне почему–то очень не хотелось, чтобы он мне это рассказывал. Но я всё равно кивнул, и прапор рассказало вот что.

    С утра дежурный поговорил с Рокотовым и осторожно рассказал ему о вечерних событиях, чем очень насмешил майора. Рокотов всерьёз всё это не воспринял, и в итоге они даже повздорили. Капитан категорически запретил майору отправляться на дальний одному и потребовал, чтобы работы были официально зарегистрированы. Удивленный майор отправил на дальний Грицюка, а сам по пути зашел на КДП, где у них с капитаном состоялась обстоятельная беседа, к концу которой майор перестал улыбаться.

    Особенно его поразили две вещи. Во–первых, набор щупов, о котором была речь в предпоследнем звонке с дальнего, был личным инструментом Рокотова, он принёс его лишь вчера, брал с собой на дальний и после оставил в своём столе, специально зарыв в бумагах, чтобы никто не спёр. То есть о том, что в столе Рокотова находится набор щупов, знать никто не мог. Тем более об этом не мог знать шутник, который звонил с дальнего.

    Во–вторых, фраза «на треугольнике не запускать», которую мы слышали в последнем звонке с дальнего, имела конкретный смысл. Дело было в том, что неисправность механизма на дальнем, с которой разбирался майор Рокотов, проявлялась только тогда, когда обмотки электродвигателя переключались на схему «треугольник». Но об этом Рокотов никому не говорил – в том числе и мне.

    Дежурный заподозрил было меня. Но с майором у меня были очень хорошие личные отношения, я даже домой к нему в Солнцево в гости ездил в увольнение, и он за меня заступился. Но пообещал вечером зайти в роту и поговорить со мной. На том и порешили, и Рокотов ушел на дальний, где его уже ждал ефрейтор Грицюк.

    Через двадцать минут с дальнего позвонил Грицюк и доложил, что майор Рокотов только что на его глазах упал в шахту лифта на дальнем узле, просил помощи и спрашивал, что делать. Капитан велел ничего не делать, к шахте не приближаться, от телефона не отходить и ждать спасательную команду. Когда через несколько минут спасатели во главе с дежурным прибыли к стволу на каре и открыли запертые двери шахты, они правда нашли на полу тело майора Рокотова. Вывернутые руки–ноги и разбитый череп явно говорили, что он упал в шахту сверху. Наверху обнаружили едва живого ефрейтора Грицюка, всё ещё сжимавшего в руке трубку телефона. Капитан запретил что–либо трогать, немедленно отправил спасателей на каре обратно, связался с помощником и велел докладывать наверх. Потом потребовал у Грицюка рассказывать все, как было. Грицюк рассказал, что он пришел минут на десять раньше Рокотова и, подождав немного, решил зайти за поворот и покурить, чтобы майор, когда придёт, не почувствовал запах дыма. Когда он уже делал последнюю затяжку, он услышал скрип отодвигаемой загородки шахты. Грицюк быстро затоптал бычок и пошел к шахте. Выйдя из–за поворота, он увидел майора, стоявшего к нему спиной на самом краю открытой шахты. Грицюк хотел было окликнуть майора, но побоялся, что тот может от неожиданности упасть. Грицюк рассказал, что в тот момент ему показалось, что откуда–то из–за спины кто–то окликнул майора. Он даже повернулся, но никого не увидел. Когда он вновь посмотрел на майора, тот уже стоял к нему лицом, смотрел куда–то через него и улыбался. Потом майор медленно поднял руки, как будто по команде «руки вверх», и медленно повалился спиной в шахту. Грицюк бросился к телефону, доложил на КДП о происшествии и до прибытия дежурного от телефона не отходил.

    Я выслушал этот рассказ почти безразлично, безо всякого волнения. Наверное, сознание было уже неспособно реагировать на эту чертовщину. А может быть, я просто знал, что мне расскажут. Кое–как попрощался с прапором и ушёл в роту.

    Следствие было недолгим. Экспертиза установила, что в момент удара о пол шахты Рокотов был жив, следов других повреждений не нашли. Не нашли следов алкоголя и наркотических средств. Мотивов к самоубийству тоже не нашли, списали все на несчастный случай. Грицюк проходил по делу свидетелем, но в части он больше не появлялся. Что с ним стало дальше, я не знаю.

    Конечно, звёзд полетело много. Выгнали начальника отдела, сняли командира подразделения. Дежурный и помощник отделались взысканиями, хотя упрекнуть их, в общем, было не в чем, потому что работы в тот день были надлежащим образом оформлены и зарегистрированы. Но на дежурство оба больше не ходили, в скором времени капитан уволился, а прапор перевелся в Чехов.

    Я отошёл довольно быстро. Всё–таки молодой был, психика ещё была здоровая. Поначалу была какая–то апатия, которая не давала задумываться о том, что это было. Потом были разные мысли, но и это прошло. На смены я ходить не перестал, подвал меня по–прежнему не пугал, я много раз ходил на дальний, специально оставался там один, но ничего пугающего ни разу не ощутил. Капитан и прапор, пока ещё были в части, пытались заводить со мной разговоры на эту тему, но я этого всяко избегал, и они быстро отстали.

    Я человек простой. Долго ломать себе голову над разными непонятками не в моих правилах. Как это в армейке говорили – день прошёл, да и хер с ним. Потом был дембель, родной дом, любимая девчонка, свадьба. Сын родился. Ну и пошла обычная жизнь своим чередом.

    Контактов с армейскими друзьями старался не терять. Тем более, что многие с Донбасса. То я к ним в гости, то они ко мне. Много лет с тех пор прошло.

    И вот однажды позвонил я одному приятелю в Луганск, а в трубке странный такой шум. Я даже не сразу понял, с чего мне этот шум знаком, а внутри всё уже как–то в комок сжалось. Спокойный такой шум, даже приятный, с такими посвистами, будто тушкан свистит. А мне вдруг страшно стало. Трубку бросил, снова перезвонил, снова тот же шум. Позвонил по другим номерам, в Луганск, Мариуполь, Киев. Там всё нормально. Или отвечают, или гудки и обычный треск. А когда приятеля набираю, то этот радостный шум с посвистами. Тогда вдруг и вспомнил я КДП и этот звонок с дальнего, и этот шум и посвисты. Чего–то подсел на измену. Дозвонился всё же до приятеля, спросил, как дела. Тот весёлый, говорит, всё хорошо. Завтра на свадьбу к племяннику идёт. Хрен его знает, что мне в голову стукнуло, я вдруг стал его отговаривать. Приятель охренел, говорит, ты чего, мол, свихнулся? А мне чего ему ответить, что шум в телефоне не понравился?

    Короче, приятеля на свадьбе пырнули ножом, и он помер на следующий день.

    Я поэтому и не люблю по телефону разговаривать, всё больше СМСками.

    Источник.

    Вещи редко таковы, какими кажутся. Судя по моему личному опыту, они обычно гораздо хуже. — Инквизитор Титус Дрейк

  • Картинка профиля

    Infernum

    Администратор

    Зарегистрирован:

    16/09/2012

    Сообщений:

    62

    #165087 от Infernum – 07/07/2016 в 09:20

    Кровавые жертвы петли времени

    В середине сентября 1986 года геологи, проводившие разведку нефтяных месторождений на границе Удмуртии и Кировской области, случайно попали в деревню, где, к их удивлению, не оказалось ни одного жителя, но из печных труб шел дым. А в лесу, на огромной поляне, остались следы от четырех кругов диаметром более полутора метров. Деревья вокруг поляны были выжжены. Вот что рассказал один из геологов Николай У.

    — Первое, что привлекло наше внимание, — это дым, который стелился над лесом. Зная по карте эти края, мы были уверены, что ни людей, ни тем более жилья мы не встретим. Я и мой товарищ, не сговариваясь, побежали в ту сторону, откуда шел дым. Стояла поздняя осень, о пожаре не могло быть и речи: мелкий противный дождь моросил уже третьи сутки. Нашли мы это место сразу. Двадцать деревянных домов стояли по обеим сторонам небольшой улицы. Ничего странного мы не заметили. Только вот ворота во дворы были устроены странно: зазор между ними и землей составлял метра полтора. Низкорослый человек мог пройти под ними не сгибаясь. Мой приятель еще пошутил, мол, может, они их строили зимой, снег сошел, вот и остался свободный проход. А может, для скотины, чтоб ворота лишний раз не отворять…

    Но ни мычания коров, ни собачьего лая слышно не было. Никаких табличек на домах, ни номеров, ни фамилий. Все дома, как близнецы — на одно лицо. Окна прикрыты ставнями. Зашли мы с товарищем в избу вместе, поодиночке побоялись ходить. Изба оказалась устроенной не как обычная крестьянская изба с сенями, а прямо из входной двери — и в горницу. Огромная комната с печкой посередине. Две кровати и шкаф с деревянной посудой. Ни икон на стене, ни фотографий, часов — и тех не видать. Только огромная медвежья шкура с оскаленной мордой лежит на земляном полу. Открыли печь, дров в ней нет, а какой-то то ли уголь, то ли металл, раскаленный добела. В доме жарко, а мы с приятелем поеживались от холода. Тишина и никаких признаков жизни. Заглянули в сарай — никого. То же самое и в других избах. Лишь в конце улицы, уж не помню, в шестом, кажется, доме мы увидели такое, отчего мой приятель осел на пол, хотя в жизни видывал он много и ни в черта, ни в бога не верил…

    У порога лежала огромная шкура медведя, точно такая же, как и в других избах, а рядом с ней старик с длинной седой бородой. Сколько он пролежал и когда умер, определить было невозможно. Мы подняли его и осторожно перенесли на кровать. Тело было абсолютно холодным и казалось невесомым — кожа да кости. Вышли мы во двор, стали искать лопату: надо похоронить человека, не оставаться же ему лежать так. Тут мой товарищ говорит, что надо бы кладбище найти. Может, там и откроется тайна этой деревни. Мы стали просто искать тропинки, и вот одна из них завела нас в лес. Тут уж моя очередь настала присесть от удивления.

    На первый взгляд, это была обычная поляна, но внимание мое привлекло то, что деревья вокруг нее были обуглены дочерна, а в самой середине на выжженной земле четко выделялись четыре полутораметровых круга, и почва в этих местах была как бы продавлена чем-то очень тяжелым. Как будто стояли здесь раньше огромные столбы… Запаха гари не ощущалось. И никаких следов зверья или птиц. Тишина. Только дождь все моросит.

    Но кладбища мы не нашли. Тут мой приятель вдруг вспомнил, что мы не курили часа два уже. Закурили и ахнули. Дым от сигарет шел ровной стрелой прямо вверх. Как будто кто-то тянул его. Чертово место. Мы и про кладбище забыли, и про следы на земле. Побыстрее бы в деревню, похоронить старика, как полагается, и назад в лагерь, к ребятам.

    Вернувшись, ни старика, ни шкуры мы не нашли. Снова обошли все дома и сараи, все те же камни или железо горят в печке, дым столбом над избами, а людей никого не видать. И шкуры медвежьи пропали куда-то.

    Вечереть стало. Глянули на часы: и у меня, и у приятеля они стоят. Прикинули по времени: бродим мы около пяти часов. Вышли в шесть утра, значит, сейчас часов одиннадцать-двенадцать, до вечера, стало быть, далеко. А на дворе уже ночь почти. Тут мой приятель решил лопатой из печки вытащить камень. Расскажем, мол, о наших приключениях — не поверят. Достал он его и во двор в лужу бросил. Но камень этот… растворился сразу. Только дымок пошел. Приятель закашлялся от этого дыма и потом по дороге несколько раз терял сознание.

    Назад шли молча. И устали от дороги и погоды, да и вспоминать страшно. Вернулись мы в лагерь и решили ничего никому не говорить. Кто его знает, что оно за место? И тут еще один сюрприз. Мы-то думали, что бродили часов шесть-семь с дорогой… А оказалось, прошло пять дней. Нас искали, а потом оставили поиски, решили, что мы погибли.

    Приятель мой стал вести себя после этого случая странно: бросил курить, и всякое упоминание о дыме вызывало в нем страх. Он похудел и весил около сорока килограммов. И это при росте метр восемьдесят! Практически перестал разговаривать. Потом вдруг появилось у него увлечение: он начал рисовать. Днем и ночью рисовал и рисовал. На его рисунках были голубые фигуры медведей с протянутыми к небу лапами, а над ними сиял желто-оранжевый свет. Картин было множество, но каждая — точная копия первой. А через пять лет после того случая, когда мы набрели на проклятую деревню, неожиданно для всех он зарубил свою жену и детей-близнецов, которые родились у них через год после нашего возвращения из экспедиции, И выбросился из окна. Видимо, тот камешек который мой приятель вытащил из печки, как то повлиял на него.

    Я после этого много пил. Все никак не мо забыть тот дым и следы от четырех кругов. Картин я не рисую. Однако появилась у меня новая привычка — в полнолуние я стал уходить из дома и бродить по городу. Какая-то невидимая сила тянет меня к Луне.

    У меня, как и у моего приятеля, родились близнецы — две девочки. Говорить они начали в год и два месяца, а в физическом развитии опережают своих ровесников года на три. Единственное любимое их занятие — рисовать. Как мой приятель, они рисуют медвежьи фигуры с протянутыми к небу лапами…

    Автор: Давид ТКАЧ
    Источник: НЛО № 36 (2002)

    Вещи редко таковы, какими кажутся. Судя по моему личному опыту, они обычно гораздо хуже. — Инквизитор Титус Дрейк

  • Картинка профиля

    Infernum

    Администратор

    Зарегистрирован:

    16/09/2012

    Сообщений:

    62

    #165088 от Infernum – 08/07/2016 в 10:35

    Катакомбы имеют начало, но не имеют конца

    Здравствуйте. Меня зовут Алик Снегин. В небольшом городке, где я сейчас и проживаю, есть дворец «Металлургов», построенный еще после Второй Мировой. В строительстве были задействованы военнопленные японцы. Жители города до сих пор пересказывают «городскую легенду» о том, что кое-кого из умерших за время строительства закопали там же, в фундаменте здания. Некоторые считают, что отвозить да хоронить было лень, а мистически настроенный люд говорит, что каждое значительное сооружение требует «строительной жертвы». На костях, мол, крепче стоит.
    Легенды легендами, а место, действительно, со странностями. Больше половины своей жизни я много времени провожу там, с десяти лет в драматическом кружке, с 18 – работая культмассовиком. За это время я сталкивался со множеством явлений, с претензией на мистику. От шорохов и звуков в темноте, до комнаты, где эхо почему-то отстает во времени. Есть во Дворце «Металлургов» и «собственный» призрак – Синяя Кепка. Но об этом я расскажу в следующий раз. Сегодня речь пойдет о моем коротеньком путешествии в катакомбы под дворцом – переплетение ходов, настоящий лабиринт, уходящий глубоко под землю.

    Как-то раз местный звукооператор разговорился с драмкружковцами, поведал о дворцовских «чудесах». О том, что круг для смены декораций (подвижная часть пола на театральной сцене вращается, обеспечивая смену декораций за закрытым занавесом) иногда медленно вращается сам по себе, из-под него льется слабый свет, а на старом рояле в углу сцены невидимые пальцы порой выбивают однообразную, повторяющуюся мелодию.
    — Да бросьте нас прикалывать! – ржал тогда я. — В рояле по струнам мыши ходят, в помещении под сценой электричество есть, включи его, вот свет и будет вверх просачиваться.
    Оппонент мой тогда не стал спорить, только усмехнулся, как знающий человек. Зато в спор вмешалась одна девчонка. Ее звали Наташа, а мы иногда обзывали «Натаха-полтергейст», за пристрастие ко всяким сериалам о сверхъестественном. Да и внешность у девочки была соответствующая. Русые волосы, длинные, висят, как водой облитые, а паче всего – глаза. Настолько светло-серые, что порой казалось, будто у нее вообще нет радужек – только черная точка зрачка. Наташа была дочкой завхоза и знала дворец лучше всех нас.
    — Неправда, Алик! Я своими глазами видела, – возражала она. — И никого в это время под сценой не было. Не веришь, что у нас тут творится, спроси у дяди Мити.
    Дмитрий, местный сторож, был тем еще рассказчиком. Я не буду утверждать, что он врет, как не стану утверждать и обратного. Судить, что сыграло роль в этой истории: мистика или рационально объяснимое стечение обстоятельств и особенности человеческой психики, я предоставлю читателям.
    — У катакомб под дворцом есть начало, — говорил сторож. – Но конца у них нет! Я знаю, что под землю ведут четыре уровня. И есть еще. Но что дальше – не известно никому. Во время перестройки планы подземных переходов были потеряны, теперь ниже второго уровня никто не спускается. Уже на третьем нет электричества, на четвертом встречаются провалы в полу, стены поросли плесенью. Я как-то спьяну полез туда – до сих пор рад, что выбрался к утру, когда сменщик чуть дверь не выломал, пытаясь до меня достучаться. Больше никогда туда не полезу! Знаете, ребята, там встречаются черные дыры в стенах. Как будто бы стена обвалилась… Но на деле за ней – черт знает что! Бросаешь туда камень – и стука не слышно. Он будто растворяется там. И постоянно ощущаешь, что рядом кто-то есть. И, чем ниже, тем их больше! Они все идут за тобой, шепчутся за спиной. На перекрестках путают, голову кружат… Я, может, и не вышел бы тогда, да Дэнька помог…
    Дэнькой был тот самый дворцовский призрак. В которого я тогда не верил. Как и прочим дедовым сказкам. Спор затянулся. И тут, обиженная моим скептицизмом, Наташа предложила взять и спуститься в катакомбы пониже! Она и ключи найдет, и фонарик прихватит. Ну, какой пацан после спора откажется от такой подначки? Да еще и от девчонки?

    Мы пошли. Поначалу нас было много. Большая часть драмкружковцев.
    Первый уровень катакомб был завален ненужными декорациями, хламом от последнего ремонта, старыми транспарантами. Было душно и пыльно. И стены сходились так узко, что буквально давили на слух – в ушах стояла та звенящая тишина, какая часто бывает в замкнутых помещениях.
    На втором с освещением стало хуже. Хлам здесь встречался только в первых переходах и был такой древний, что сомнений не оставалось – его бросили сюда догнивать свой век. Лампочки встречались редко, в основном на перекрестках. Смотреть на их слабо мерцающие глазки было стрёмновато, и я заметил, что перебегая от пятна к пятну света, почти все ребята невольно ускоряют шаг. Однажды нам встретились лежащие поперек прохода доски. Ими закрыли провал в полу. Из дыры на нас дохнуло затхлостью… «Затхлостью склепа», как охарактеризовала Наташа.
    Темнота сделала свое дело. Возле лестницы на третий уровень большинство ребят благоразумно отказались идти дальше. В чернильную темноту спустились трое – я, мой друг Айдар и Наташа.
    На третьем уровне было по-настоящему темно. И тихо, настолько, что слышно, как сопит за спиной идущий в след товарищ. Тогда я понял, почему сторож Дмитрий рассказывал о шепоте в ушах. Попробуйте заткнуть оба уха и вслушайтесь хорошенько. Слух тотчас наполнится несуществующими голосами. Никто точно не скажет – ложные они, или кто-то чужой шепчет тебе прямо в сознание.
    Как ни странно, спускаться на четвертый уровень было куда легче. Та же тьма, та же глухота. Оказалось – не та. Здесь был слышен стук капель. Шлеп. Бульк. Через три-четыре минуты – снова. Шлеп. Действовал на нервы не сам звук, а его напряженное ожидание. Сколько бы ты не ждал – эта гребанная капля всегда заставляла вздрогнуть. И ощущение присутствия. Может быть, то был эффект внушения. Не знаю. Я его чувствовал.
    — Вот, – вдруг сказала Наташа.
    Фонарик высветил темное пятно в стене. Слишком далеко, чтобы осветить его, как следует. Оно и правда напоминало проход в еще куда более плотную тьму, чем та, в которой мы находились. Следующая капля раскатилась, как показалось, с утробным, голодным бульканьем. Я сделал шаг вперед, заслонив спиной фонарик и мою тень «сожрало» черное пятно. Спор и моя бравада остались где-то далеко наверху, в светлом кабинете звукооператора. Я знал одно: мне ужасно не хотелось подходить. Разве что страх показаться трусом был сильнее. Шаг был сделан, еще шаг. Глаза почему-то отказывались хорошо служить в полумраке. Но протянутая к пятну рука через секунду коснулась… Шершавой штукатурки, черной от влаги, видимо, из протекающей трубы.
    «Ну-ну. Проход в иные миры оказался водным подтеком». И только я собирался выдать что-то насмешливо-небрежное, как Айдар за спиной икнул и выдавил:
    — Алькааа…!
    На другом конце коридора что-то скрипнуло и стукнуло. Свет фонарика метнулся туда, а я – поближе к друзьям. На стене висел ящик. Красный. Такие обычно висят в старых зданиях, а в них находится кран и шланг пожарного гидранта. Дверца на перекошенных петлях медленно ползла в сторону. Открылась. И так же медленно… Поползла обратно! Фонарик выскользнул из рук Наташи, хлопнулся об пол. И погас.
    На этом наше приключение кончилось. При свете соток, полубегом и цепляясь друг за друга, мы выбрались на третий этаж, а там и на второй уровень. Наташа сказала, что мы были втроем, и потому нам повезло больше, чем дяде Мите. А я… Обдумав и обсудив все в спокойном состоянии, так и не признал до конца, что приключение наше было настолько уж мистическим. Внушение. Темнота. Замкнутое пространство. Оптическая иллюзия прохода. Перекос ржавых петель на дверце ящика.
    Все, в конце-концов, можно объяснить логически. И обойтись без мистики. Но одно остается фактом. В темноте ты мыслишь уже не так рационально!

    Автор: Алик Снегин
    Источник.

    Вещи редко таковы, какими кажутся. Судя по моему личному опыту, они обычно гораздо хуже. — Инквизитор Титус Дрейк

  • Картинка профиля

    Infernum

    Администратор

    Зарегистрирован:

    16/09/2012

    Сообщений:

    62

    #165090 от Infernum – 09/07/2016 в 14:16

    Крики, что никто не слышит

    Сорок два года, четыре месяца, три дня и шесть минут прожил человек по имени Акклер. Последние шесть минут он корчился от боли, стараясь немеющими от холода руками снять ремни безопасности. Они всё никак не поддавались. Он в отчаянии дёргал их, стараясь не обращать внимание на вытекавшую из живота кровь, уже образовавшую лужу под сиденьем. Голова кружилась, внутри чувствовалась ужасная пустота. Умом Акклер Адамсон уже понял, что он мёртв, но тело не желало примиряться с этим фактом и заставляло его продолжать бесполезные попытки как-то исправить положение. Словно Жаклин, подумал он. Эта была последняя мысль, промелькнувшая в голове Акклера Адамсона. Он умер. Спустя два часа его тело нашли. Спустя три опознали. Спустя четыре дня должны состояться похороны. Время для музыки тишины почти настало.

    Снег сиял на солнце. Анне всегда нравилось, как это выглядит, но сейчас, подумала она, смотрится это ужасно неуместно. Её жизнь была разрушена, а снег продолжал блестеть, навевая тёплые воспоминания, которым теперь места нет. Сколько пройдёт времени, прежде чем она сможет забыть? Сколько пройдёт времени, прежде чем она сможет снова любоваться этим блеском? Сколько пройдёт времени, прежде чем она сможет отбросить образ снега, блестящего на могилах?

    Словно издалека она слышала слова. Священник, цедивший цитаты из своей маленькой чёрной книжки и смаковавший на губах истории о любви и Боге высоко в небесах, раздражал её. Ей казалось кощунственным, что человек, любящий только душевно, оплакивает её земную любовь. Она не сказала этого, просто слушала, нельзя было нарушать эту мелодию.

    — Сейчас настал момент попрощаться с Аккером Адамсоном. Через минуту его тело будет предано земле, поэтому… — тихим, словно не нарушающим тишину голосом, священник почти произнёс роковые слова.

    Анна подняла глаза и взглянула на гроб и дыру в земле. Однажды он сказал ей, что единственное, чего он боится — остаться одному внизу, в темноте. Она посмеялась, однако он не поддержал её смех. Он приблизил её к себе так, что она могла чувствовать его прерывистое дыхание, и пугливым, ужасно серьёзным шёпотом, попросил её об услуге. Теперь пришло время выполнить ту просьбу. Дрожащими руками Анна нашарила в кармане мобильный телефон и достала его. Неспешно пройдя к открытому гробу, она опустилась перед ним на колени и посмотрела на бледное лицо своего мёртвого мужа. Мёртвые никогда не выглядят красивыми, подумала она. Когда ей было четырнадцать и хоронили её тётушку Маргарэт, она увидела её в гробу. Лицо тётушки Маргарэт, скончавшейся от инсульта, выглядело так злобно, что напугало юную Анну. Казалось, она корчит ей рожи. Лицо мужа выглядело же наоборот, излишне удовлетворённым, как у святых или сумасшедших. Это пугало её не меньше.

    Его хоронили при параде, в лучших одеждах. Анна протянула руку к карману шикарного смокинга и, словно боясь потревожить спящего, аккуратно положила мобильный телефон в его карман. Потом, не обращая внимания на любопытные взгляды окружающих, она встала и пошла. На пути, перехватив взгляд священнослужителя, она кивнула ему. Гроб с телом Акклера Адамсона поместили вниз, в темноту.

    Ей снился сон. Она стояла на холме и видела чудесный пейзаж. Цветущая лужайка, прекрасная золотая страна, омываемая морем, была вдалеке. Она видела это и её тянуло туда, сильнее чем куда-либо. Но она просто стояла и смотрела, пока какой-то шум не привлёк её внимания. Она оглянулась и увидела, как в эту прекрасную страну направляется огромное стадо баранов, поистине гигантское. Оно шло от самого горизонта, и сколько их было! Сотни, тысячи, миллионы баранов самых разных цветов и размеров. Все они молча шли в эту страну, не сбавляя шагу, в неком устрашающем марше. И шли они так, пока не дошли до огромной стены огня, преграждавшей путь в золотую страну. И разогнавшись они побежали в эту стену, запах палёной плоти заполонил воздух. Она начала кричать, просила их прекратить, однако они всё прыгали и прыгали. Её голос пропал и она могла только смотреть, как этот кошмар продолжался, пока один из баранов не остановился и не…

    Раздражающий громкий звук вернул Анну в реальность. Звонил телефон. С пробуждением пришло осознание, с осознанием пришло облегчение, с облегчением пришло спокойствие. Анна стянула с себя одеяло, осушила стакан с водой и протянула руку к телефону, всё ещё продолжавшему настойчиво звонить.

    — Алло?

    Тишина. Лишь лёгкий треск где-то внутри телефонной трубки. Она отложила телефон на полку рядом с собой, выключила звук и легла в постель. В забытье.

    О ночном телефонном звонке она вспомнила только вернувшись с работы, поздним вечером. Легкий укол любопытства заставил ее подойти к телефону и посмотреть номер звонившего. Ночью она даже не взглянула на него, а на работу телефон взять просто забыла. Она не спеша подошла к тумбе, на которую ночью положила телефон и взглянула на номер.

    Комок встал в горле, и она отбросила телефон как ядовитую змею. Голова закружилась, цвета начали меркнуть и она начала терять равновесие. На шатающихся ногах она добрела до кресла и упала в него. Мысли ранили её изнутри и каждая из них ужасала. Звонок был с телефона Акклера. Что же произошло? Врачи ошиблись и похоронили живого человека? Но она видела его исполосованное тело… Мысли метались от одного к другому и концентрации достичь не могли. Однако к некому общему соглашению эти мысли пришли — надо перезвонить.

    Анна встала и подняла телефон. Её всё ещё мутило, но с каждой секундой, кажется, становилось лучше. Руки дрожали и она чуть не уронила телефон снова. Больших волевых усилий стоило набрать номер и нажать кнопку звонка. Гудки резали её уши и отдавались гулом в голове. Среди мыслей тем временем появилась очень важная — что бы ни случилось, она должна помочь своему мужу. Эта мысль успокоила её и дала сосредоточиться. Однако вся концентрация пропала в один момент — в момент, когда трубку подняли.

    — Анна? Анна, это ты? Скажи, что это? Пожалуйста, я умоляю, скажи что это ты! — человек на том конце трубки кричал в ужасе, и человек на том конце трубки, без сомнения, был её мужем.

    — Милый? Ты… ты жив? Господи, что происходит? — Анна тоже сорвалась на крик.

    — Анна, Анна, Анна… — голос стал успокаиваться — Они ошиблись, Анна, я не умер, они похоронили меня заживо. Ты должна помочь мне. Немедленно, немедленно, ты слышишь? — спокойствие не продлилось долго, голос её мужа стал странным образом сочетать страх и злобу.

    — Конечно, я еду, милый, прямо сейчас, еду…

    — Не бросай трубку, дорогая, пожалуйста, не прекращай говорить, умоляю, не прекращай говорить… — послышались рыдания. — Умоляю, Господи, я не хочу остаться в тишине, умоляю, не бросай…

    Вьюга бушевала на кладбище, заметая снегом имена на надгробиях и монументах. Сквозь вьюгу брела женщина, слёзы замерзали на её лице, превращаясь в льдинки и раня кожу. Однако боль была незначительна, она шла на свет. Там, думала она, живёт кладбищенский смотритель, он поможет мне, мы достанем моего мужа из тьмы и всё будет хорошо, все будут счастливы, страх исчезнет.

    Несмотря на достаточно поздний час старый смотритель ещё не спал и услышав стуки в дверь, быстро открыл её. Анна сдерживая слёзы, начала объяснять. Слова никак не хотели превращаться в предложения, постоянно путались и теряли смысл, однако он её понял. Старый смотритель побелел.

    — Что ж получается, живого закопали? — в голосе появились нотки страха.

    Спустя пару минут, они уже откапывали могилу. Дело шло очень медленно, земля успела промёрзнуть и покрыться льдом. Лопаты с трудом пробивали её, однако спустя некоторое время дело было сделано. Уже вскоре подоспели рабочие, которые в спешке извлекли гроб и сняли крышку.

    Акклер Адамсон был мёртв. Ничто в нём не изменилось со времён захоронения и к телефону, он, по видимому, не притрагивался.

    — Девочка, это что, был розыгрыш? — старый смотритель нахмурился, однако посмотрев на абсолютно белое лицо Анны, подобрел. — Видимо, ты выпила чего, вот и привиделось. Да и скорбела, наверное, очень сильно. Такое случается, теперь давай…

    — Но у меня же телефон, смотрите же… — Анна дрожащими руками взяла телефон и позвонила на номер мужа.

    Телефон в кармане покойника никак не отреагировал, хотя гудки уже шли. Спустя минуту крик из трубки нарушил тишину.

    — Анна, где ты? Мне страшно, Господи, как мне страшно! Я один, я тут один, темно и тихо! Господи, помоги, тебе моя молитва, Господи, Анна, кто-нибудь! Ты слышишь меня, боже!

    Снег покрывал тело Акклера Адамсона. Люди с ужасом слушали голос из телефона и молчали.

    — Я проклинаю вас, я вас проклинаю, слышите! Вы не помогаете мне! Проклинаю, проклинаю, ненавижу вас всех! — злоба и ненависть в голосе вдруг сменились почти тоскливым воем. — Простите! Простите! Забудьте, что я сказал! Просто забудьте! Я ваш, я полностью ваш, просто вытащите меня, вытащите! Помогите! Анна!

    Проклятия и просьбы закопанного живьём мёртвого человека всё звучали и звучали. И снег всё валил и валил.

    — Тут сказано, что вы говорили по телефону со своим мужем, несмотря на то, что он был мёртв? Верно?

    — В-верно. — Анна запиналась, абсолютно равнодушный и холодный голос спрашивающего пугал её. — Не думайте, что я сошла с ума, есть свидетели!

    — Мы уже расспросили их. Не сомневайтесь, они подтвердили ваши слова и мы вам верим, — голос спрашивающего абсолютно не менялся.

    — Верите? Я…

    Они пришли утром. Неожиданные и непрошеные гости. Теперь они сидят в её доме словно хозяева и задают вопросы. Ей это ужасно не нравилось, её это пугало. Её уже всё пугало. За прошедшие дни лицо красивой радостной женщины, превратилось в карикатуру на себя: испуганную, бледную, театральную маску, эмоции на которой были чудовищно неестественны.

    — Да, мы вам верим. Мы, можно сказать, специалисты по решению подобных… проблем, — мужчина позволил себе чуть улыбнуться, в следующее же мгновение равнодушие на его лице снова заняла своё обычное положение — господствующее положение.

    — Что вы от меня хотите? — голос Анны звучал нервозно и испуганно.

    — Мы хотим, чтобы вы позвонили… своему мужу ещё раз. С другого телефона, вот например с этого. — мужчина извлёк из чёрного пакета телефон и аккуратно передал её. — Ваш мы пока подержим у себя, сейчас проводятся анализы.

    Анна взяла в руки телефон и бросила взгляд на мужчину, словно ожидая чего-то. Он уловил её взгляд и коротко приказал:

    — Звоните.

    Руки снова начали дрожать. Это не укрылось от глаз приказывающего, однако он, по видимому, не придал этому значения. Он терпеливо ждал, пока Анна наберёт номер. И этот момент настал: пошли гудки. На этот раз ничего слышно не было.

    — Алло? — неуверенно пролепетала Анна. — Алло, меня слышно?

    — Анна, — произнёс слабеющий голос, — Анна, ты говоришь, что не можешь спасти меня, да? Тогда я хочу спросить. Ты не знаешь на сколько времени мне хватит воздуху в гробу? Пожалуйста, это важно, скажи. Анна, это важно.

    — Я… я не знаю, любимый… я…

    — Пожалуйста, я просто хочу знать, когда я умру. Сколько времени прошло с моих похорон, Анна? Сколько времени прошло? Мне кажется, что я уже должен был умереть. — голос был спокоен, как у человека принявшего свою судьбу. — Я звонил тебе, Анна, чтобы ты спасла меня. Ведь для этого я просил тебя оставить телефон, понимаешь? Я очень боялся, что что-то подобное произойдёт. Но ты не спасла меня.

    — Мы… — Анна начала плакать. — Мы раскопали могилу, ты мёртв.

    — Мёртвые не говорят с живыми, Анна. Мёртвые вообще не говорят. Мёртвые не чувствуют тесноты. Мёртвые не чувствуют, как их конечности затекают. Они не чувствуют лёгкого удушья. Их ногти не кровоточат из-за впившейся туда древесины, — говорил он это также спокойно, однако в голосе чувствовалось напряжение.

    — Ты не существуешь, это просто ложь! — Анна не знала, что думать, ей казалось, что она сходит с ума.

    — Ты не поможешь мне. Я понял. Пожалуйста, найди тех, кто поможет. Мне тесно. Я больше не хочу слышать тебя, Анна. Это хуже предательства. Напоследок: кушай овощи, особенно брокколи.

    Акклер Адамсон бросил трубку и больше не поднимал её.

    Прошла неделя с того момента, когда раздался первый звонок, превративший жизнь Анны в кошмар. Однако теперь это не имело ровным счётом никакого значения. Ведь жизнь Анны начала налаживаться и о кошмарных звонках она забыла. Не без чужой помощи, разумеется.

    Прошло пять дней с того момента, когда Организация SCP зафиксировала аномалию и начала её изучение. Однако теперь это не имело ровным счётом никакого значения. Ведь сотни стандартных тестов были проведены и сотни бумаг были подписаны. Сотрудники, занимавшиеся этим, предпочли забыть об этом случае. Естественным путём.

    Для агента Рейнольдса же, с того момента как он приказывал звонить мертвецу, прошла целая вечность. И для него это имело значение. Несмотря на то, что он всем своим видом пытался показать равнодушие, он не мог забыть об аномалии. Всё время он следил за попытками наладить контакт, понять природу аномалии, участвовал в работе теоретического отдела, продлившейся недолго, наблюдал за вынесением вердикта Комитетом по Этике. Он не мог забыть.

    Ужасный случай захватил его разум и не давал спокойно спать по ночам, и, когда было принято решение никогда больше не звонить на телефон Акклера Адамсона, Рейнольдс горячо протестовал. Однако протесты шли в никуда. Никого не интересовала эта аномалия. Попытки Рейнольдса понять, что из себя представляет Акклер Адамсон становились маниакальными. Он несколько раз пытался поговорить с ним, но чаще всего слышал в трубке только всхлипы или бессмысленный набор слов. Иногда, впрочем, Акклер кричал и истерил, прося о спасении, которое ему никто не мог дать. Однако это происходило всё реже и реже.

    Рейнольдс, тем не менее, не прекращал попытки поговорить с Акклером, часто засиживаясь на работе допоздна. Сейчас он именно этим и занимался. Однако в этот раз он решился обойтись без протоколирования диалога и просто набрал номер, заученный им уже наизусть, прямо из своего небольшого кабинета на нижних этажах Зоны.

    — Опять, — тихо произнёс уставший голос.

    — Да, это агент Рейнольдс и мне хотелось бы с вами поговорить.

    — Зачем? — голос не менял своих интонаций.

    — Вы знаете. У меня есть вопросы, — непреклонным тоном заявил агент.

    — Конечно знаю. Вы хотите знать, кто или что я такое. Этот вопрос расщепляется на сотню других. Реален ли я или я словно голос на записи? Акклер Адамсон я или уже что-то другое? Где я нахожусь, если во вскопанной вами могиле, как вы утверждаете, лежит моё тело? Действительно ли я жив? Если я жив, то как вам засыпать по ночам? Почему я не умираю? Зачем я всё это говорю? Как я не сошёл с ума? Как возможно всё это? Почему я сейчас с вами говорю? Что ждёт вас после смерти? У меня нет ответов. Может быть я человек, который был похоронен заживо и обречённый вечно жить в таком состоянии. Может быть я вовсе не человек, а какой-то монстр пугающий людей по телефону таким способом, вы ведь думали об этом, думали что вам одному пришла в голову подобная мысль? А может быть я и не то, и не другое, вдруг я лишь результат вашего медленного помешательства, плод больного разума?

    — Я, — Рейнольдс попытался вставить реплику, однако холодный монотонный голос перебил его.

    — А самое главное, самое волнующее, — в голосе появились торжествующие нотки, — это вопрос о том, не эта ли та самая жизнь после смерти, не ждёт ли это каждого человека? Ведь это волновало вас больше всего? Вдруг всё это вечное страдание уготовано для каждого, а я уникален лишь в том, что у меня был телефон, чтобы поговорить с живущими? Вы ведь уже попросили о том, чтобы ваше тело было кремировано? Хорошая попытка. Однако…

    — Прекрати! Замолкни! Хватит! — резко, как раненый зверь, крикнул Рейнольдс.

    — Хватит? Я не могу прекратить. Вдруг всё это уготовано грешникам? Я ведь изменял жене и на работе занимался кое-какими грязными делишками. И вот кара! А теперь представь, что в таком случае ждёт тебя! — торжество в голосе достигло своего апогея. — Вечное лежание в таком гробу, черви пожирающие тебя заживо, однако ты, как Прометей, должен будешь переживать эти мгновения заново, бесперерывно. Будешь пытаться присоединить куски своей отваливающейся плоти, как Жаклин мозги своего муженька. Мне почему-то нравится эта ассоциация. Как тебе?

    Однако Акклер Адамсон, если это был он, ответа не услышал. Рейнольдс бросил телефон в стену. Связь была оборвана.

    Закутавшись в тёплый плащ, агент Рейнольдс стоял среди надгробий, под падающим на его голову мокрым снегом. Погода явно не задалась, однако Рейнольда это не волновало. Он стоял словно горгулья — неподвижно и вперив взгляд в одно место. Здесь покоился Акклер Адамсон и здесь же была сокрыта ужасная тайна жизни и смерти. Или не была, никто не мог сказать достоверно.

    Прошёл месяц с того момента, как он последний раз разговаривал с Акклером. После того разговора он больше не звонил ему. Весь этот месяц он упрямо старался забыть об этом и у него, кажется, получалось, однако фатальная трагедия, случившаяся в его жизни, пробудила воспоминания. Его жена умирала и ни он, ни все врачи мира не могли остановить её равномерное движение в сторону смерти. И, наконец, два дня назад, она ушла из жизни. Рейнольдс, несмотря на все возмущения, настоял на кремации её тела.

    Теперь же он стоял у жуткого надгробия, вперив в него взгляд, будто надеясь, что оно откроет ему что-то, чего он не знает, обнадёжит его. В гнетущей тишине раздался телефонный звонок. Рейнольдс рассеянно достал из кармана плаща телефон и поднял трубку.

    — Милый? — прозвучал взволнованный голос. — Я горю, милый! Боже! — звуки агонии раздавались из трубки. — Я сгораю! За что? Зааа что? Моя кожа, боже, боже, она плавится! Волдыри! Мои зубы… они… они… стекают прямо в щё…

    Агент Рейнольдс осел прямо на надгробие, побелевшими руками выронив телефон.

    А снег всё валил и валил.

    И в голове Рейнольдса раздавались тысячи криков, которые никто не слышит.

    Источник.

    Вещи редко таковы, какими кажутся. Судя по моему личному опыту, они обычно гораздо хуже. — Инквизитор Титус Дрейк

  • Картинка профиля

    Infernum

    Администратор

    Зарегистрирован:

    16/09/2012

    Сообщений:

    62

    #165289 от Infernum – 01/08/2016 в 23:48

    Миры

    Я корпел над очередным отчетом начальству о проделанной работе. Иногда мне кажется, 10 процентов времени мы работаем, а остальные 90 – составляем отчеты по ней. Ну, хозяин – барин, мне платят – я делаю. Как раз пришла мысль, что фраза «мы создали консенсус по решению этой невероятно важной задачи» лучше, чем «побазарили в курилке», как меня отвлек звонок телефона и прервал мое внезапно нахлынувшее вдохновенье. Из динамика раздавалась моя некогда любимая мелодия, но будучи на звонке уже полгода, стала изрядно раздражать. Из телефона послышался знакомый голос:

    -Серега, здоров, я к тебе сегодня зайду? С тебя пиво, с меня зрелищ. Такого ты еще не слышал.

    -Окей. Только ты не обнаглел ли? Я тебе в прошлый раз проставлял, теперь твоя очередь.

    -Вот ты жмотяра. Ну да ладно, и так тебе расскажу, бесплатно на этот раз.

    -Неужели твоя еврейская душонка выдержит такое? Ну да ладно, у меня тут архисрочное дело, нужно в отчет водички налить.

    -Так почему дети в Африке жаждой страдают-ты все в свой отчет льешь. Ну давай, часам к 7-ми буду.

    Я положил телефон. Надо же, даже позвонил! Мишка, друг мой, работал психиатром в областной больнице. Может, потому что сам чуть-чуть с прибабахом, потому и пошел в психиатрию. А может, ему просто интересно было на психов смотреть. Как бы то ни было, психиатром он был отличным. И как у любого психиатра, у него есть интересные пациенты и случаи из практики. Их не так много, как кажется, но попадаются прямо персонажи из кунсткамеры. И не все они такие уж и забавные, в основе своей люди не от жизни хорошей лишаются рассудка и уж точно не по своей воле. Например, он рассказывал о женщине. Встретишь ее на улице — и не поймешь, что что-то не так. Идет себе с коляской, улыбается. Иногда посюсюкает малыша, покачает его на ручках. А подойдешь ближе – это и не ребенок вовсе, а кукла в тряпье. Тронулась рассудком на почве трагической гибели дочери. После излечения женщина стала несчастнее, и выглядеть хуже чем до. Вот и думай после этого, что лучше? Жить в иллюзии или в реальности?

    Так, надо работать. С чего я там остановился? А, точно, с консенсуса.

    Ровно в 7, прямо как по расписанию, в мою холостяцкую берлогу завалился Миха, бренча бутылками в пакете. Нехитрый стол для домашних посиделок уже был накрыт. Все как обычно – вобла, бутерброды и пивко.

    — Ну давай, рассказывай, не томи. Чтобы ты позвонил мне на работу, да еще и согласился так сразу проставиться? Наверняка случилось что-то из ряда вон выходящее!

    -Тише-тише. Не так сразу. Необходимо настроить тебя на историю. – Вот ведь засранец. Знает ведь, что мне уже до безумия интересно, так еще и издевается.

    Для начала задам тебе вопрос, – продолжил он. – Ты знаешь о теории «многомировой интерпретации».

    -Многомировой…что? – спросил я.

    -Так и знал. Вкратце, это одна из множества теорий квантовой физики. Она говорит о том, что возможно, существует бесконечное множество миров, похожих на наш. Отличия могут быть как и вовсе незначительными-например, в одном из миров ты поел на ужин сосиски, а в другом рыбу. Так и глобальные настолько, что не только наш мир может быть другой, но и вся галактика или вселенная. – Закончил объяснять Мишка.

    -Так и знал, что ты свихнешься на своей работе. Не зря есть такой анекдот: «В психбольнице, кто первый надел халат-тот и психиатр».

    -Да ну тебя. Пытаешься просветить невежду, а тот еще и психом тебя называет. Как бы то ни было, именно с этого вопроса начал пациент, о котором пойдет речь.

    Далее рассказ со слов Мишки:

    — Да, я знаю об этой теории. Но я хотел бы поговорить о том, ради чего, вы собственно, пришли? – Спросил я у молодого, прилично одетого парня, пришедшего ко мне на прием. Бегло пробежался глазами по его медицинской карте: Сидоров И.В., 25 лет, ранее на учете в психдиспансере не стоял. В возрасте 19 лет произошла травматическая ампутация мизинца правой руки на производстве. Дальше шли стандартные ОРВИ и гриппы.

    -Понимаете, есть два варианта событий, который со мной происходят. Либо это теория верна, за исключением того, что эти миры на самом деле пересекаются. Либо я сошел с ума и мне нужна ваша помощь, – он говорил спокойно, не проявляя признаков тревоги или страха. Стало понятно, что его поход ко мне был тщательно обдуман.

    -Давайте, вы мне расскажете обо всем, что вас тревожит или беспокоит, а я после этого постараюсь подумать как и чем вам помочь, — честно говоря, он был последним пациентом в этот день. Так что я хотел побыстрее закончить и пойти домой.

    -Откуда бы начать, кхм. Ладно, начну с тех моментов, когда это началось, но я еще ничего не замечал или не придавал этому значения.

    -Как вам будет удобно. Чем больше я знаю, тем лучше. – моя надежда уйти пораньше, мгновенно погасла. Придется выслушать все, такова уж моя работа.

    И он начал свой рассказ.

    Это началось 3 года назад. Однажды, я вышел из дома и заметил, что что-то не так. Такое чувство бывает, когда приезжаешь в знакомую квартиру, а там убрались или что-то переставили. Ты даже точно не можешь сказать, что именно изменили, но чувство не пропадает. Когда я начал анализировать тот момент спустя 2 года, то вспомнил, что во дворе дома всегда рос дуб. Могучий, с толстыми ветками и мощными корнями. Я еще вспомнил, как в детстве собирал желуди под ним. А сейчас там росла лиственница! Такая же большая, и даже внешне похожа, но деревья совершенно разные!

    Люди очень боятся менять свой привычный мирок. Им проще поверить в ложь, которая поддерживает его существование, чем в правду, которая его разрушит. Также поступил и я, убедив себя, что никакого дуба и не было, будто там всегда росла лиственница. Вспоминая все моменты потом, я понимаю, каким глупцом был. Постоянно убеждая себя не замечать истины, не веря своим глазам и воспоминаниям, я все ближе подходил к катастрофе.

    После этого было еще много таких моментов. Многие были настолько незначительны, что я их и не помню. Расскажу о нескольких запомнившихся. Как-то раз, идя с другом, вспомнил о жвачке «Таркл», которую мы с ним часто покупали за рубль в ларке. Внутри были еще были переводные татуировки. Друг удивился, и сказал, что они назывались «Малабар». Причем я был просто уверен, что он надо мной прикалывается просто. Дома погуглил-и верно, «Малабар»! Опосля был знакомый с рок-концерта «Раммштайна», который не узнал меня и все удивлялся, откуда у меня его номер телефона и имя. Такие события с каждым разом происходили все чаще, а изменения все сильнее. Я уже не мог постоянно их оправдывать своей забывчивостью или изменчивой памятью. И все же старался просто не думать об этом. Я берег свой маленький мирок до последнего. Даже когда он весь был в заплатках и трещал по швам.

    Последнее событие не было неожиданным, скорее наоборот, вполне предсказуемым, если бы я не был таким упертым ослом. Придя домой, меня застала непривычная тишина и темнота. Не было ни вечных диалогов героев сериала из телевизора, ни шкворчания или бульканья готовящихся блюд с кухни. Ни, что самое главное, звонкого приветствия моей любимой жены, Светы. Если она ушла гулять с подругами, то обязательно бы оставила записку, отправила смс или позвонила. Позвонить ей сразу мне не дало понимание, что дома все не так. Не было стенки, которая ей так понравилась, что я ее сразу купил. Вместо нее стоял мой старый комод. Более того, не было вообще ничего из ее вещей или того, что мы купили вместе. Из шокового состояния меня вывел телефонный звонок:

    — Ты куда ушел с работы?! – по голосу я узнал своего начальника с прошлой работы, откуда я ушел 2 года назад и устроился на другую, по рекомендации тестя.

    — Я же уже давно уволился, вы о чем? – недоумевал я.

    -Ты там головой не ударился? На сегодня прощаю, но следующий такой раз, на самом деле будешь уволен.

    Все произошедшее просто не укладывалось в голове. Не помню сколько прошло времени, прежде чем я успокоился и моя голова начала снова работать. В первую очередь я позвонил на свою работу, знакомым, друзьям, Свете. На работе обо мне ничего не знали. Друзья и знакомые даже и не знали, что я женился, хотя все они присутствовали на моей свадьбе. А Света…Света меня просто не узнала, или сделала вид, что не знает. Ее удивление тому, что я о ней знаю было искренним и сильно напугало ее. После этого ее телефонный номер оказался недоступен. Тут я рассмеялся. Это же шутка! Одна большая такая шутка! Ну и сложно же все это было провернуть. Спрятать новую стенку, занести старый комод, который я точно помню, что выбросил на помойку. Подговорить всех друзей, знакомых, Свету, начальников и секретарш с новой и старой работ. Я смеялся, а из глаз капали слезы, ведь я понимал, что провернуть такое просто невозможно, но не хотел в это верить.

    Когда я успокоился и все понял, то начал анализировать происходившее со мной ранее. И мне пришли в голову две идеи: либо я сошел с ума, что наиболее вероятно, либо я каким-то образом путешествую между мирами, незаметно переходя из одного в другой. Эти миры мало чем отличаются, просто в одном был дуб, а в другом лиственница, в одном была жвачка «Таркл», а в другом «Малабар». И, наконец, в одном из них я опоздал на автобус, закрывший двери перед моим носом, и познакомился на остановке с прекрасной девушкой Светой. А в другом мире я, наверное, успел на этот треклятый автобус и проводил ее взглядом. Я бы мог снова найти ее, начать встречаться и снова жениться на ней. Но какой в этом смысл, если я сумасшедший или путешественник между мирами?

    Молодой человек закончил свой печальный рассказ, и в уголках его глаз заблестели капельки слез. Я много слышал печальных историй, видел матерей, убивших своих детей, посчитав их демонами во время обострения и после этого безутешно рыдавших, многое я повидал. Но о таком слышал впервые. На первый взгляд это диссоциативное расстройство личности – он сам придумал эти «другие» воспоминания, пытаясь сбежать от одинокой действительности. Но многое не сходилось. Предположим, телефоны и имена он узнал каким-то образом, но тогда почему он так много знает о своей «жене», если она с ним не знакома? Мутная история.

    Я посоветовал ему побольше пообщаться с друзьями, узнать, не было ли у него травмирующих воспоминаний, и откуда он мог узнать столько о Свете. Быть может, он знаком с ее мужем или родственником, узнал все о ней и заставил себя поверить, что она его жена. Я пожал ему руку и попрощался. Больше он на прием не приходил.

    Его талон так и висел незакрытым, так что позвонил на оставленный им номер телефона. Тот, узнав кто я и по какому поводу звоню, сильно удивился. Как тот начал утверждать, ни к какому психиатру он не ходил, ни о какой жене он не знает и посчитал, что его разыгрывают друзья. Но я всё-таки уговорил его прийти на прием и убедится, что он приходил такого-то числа.

    Когда Сидоров пришел и протянул мне руку, я вдруг вспомнил деталь, укрывшуюся от меня. У этого Сидорова не было пальца, как и было написано в его карте. Но в тот, первый прием, увлеченный его рассказом, я не придал значения тому, что все его пальцы были целы. Хотя знаешь, может быть мне и показалось.

    После этого рассказа Мишка замолчал, и мы пили пиво долгое время в тишине. Мы оба думали об одном. Есть ли миры помимо нашего? Если они есть, то какие? Какие решения принимали мы там?

    — А помнишь, как я сорвался с ветки и сломал ногу. А ты тащил меня на горбу добрых 2 километра? Представляешь, мои родители не помнят об этом, – решил сбавить напряжение я. Может коллективная амнезия?

    — Нет, не было такого – удивился Мишка.
    Мы посмотрели тревожно друг на друга, но ничего не сказали. Никто не захотел разрушать свои мирки.

    Автор: prometei.
    Источник.

    Вещи редко таковы, какими кажутся. Судя по моему личному опыту, они обычно гораздо хуже. — Инквизитор Титус Дрейк

  • Картинка профиля

    Infernum

    Администратор

    Зарегистрирован:

    16/09/2012

    Сообщений:

    62

    #165388 от Infernum – 24/08/2016 в 21:26

    Лишний вагон

    В электричке, которой я каждый день езжу до станции Зеленый бор, всегда десять вагонов. Но тот был одиннадцатым.

    Я угодил в него случайно, по собственному ротозейству. На Ярославском вокзале прыгнул не в ту электричку: наша идет через Болшево на Ивантеевку или Фрязино, а эта была до Фрязево.

    Разница вроде несущественная, верно? Всего-то одна буква в конце. Но все, кто ездят по Ярославке, знают, что сходства между ними нет: одно поселок, другое — город, и расположены на разных ветках. Так что и электрички на эти станции разные ездят.

    Задержавшись на работе, я опоздал к семи пятнадцати на вокзал. Пришлось бежать. Расталкивая народ, выходящий из метро, пихая локтем чужие спины и бока, я пролетел мимо светового табло и не заметил, что расписание поменяли. Какой-то мужик в тамбуре электрички, стоявшей на перроне, хохотал над чем-то со своими приятелями и, скорее всего, не расслышал, когда я, задыхаясь, спросил его на бегу:

    — На Фрязино идет?

    Мужик кивнул и отвернулся, продолжая ржать. А я… попал.

    Когда головной вагон, качнувшись на стрелке, подваливал уже к Мытищам, машинист объявил, что электричка идет до Фрязево. Я тут же очнулся от дремы, постоянно одолевающей меня в транспорте.

    — Фрязево? Он сказал — Фрязе-во?! — спросил я у попутчиков.

    — Ну да! — откликнулась интеллигентная дама в спортивном костюме с целым арсеналом садоводческих орудий в охапке. Дернув плечом, она неодобрительно покосилась на меня.

    Я подскочил на месте и принялся продираться, бормоча извинения, сквозь этот ее арсенал: грабли, лопата, ведра… Робкие интеллигентные проклятия посыпались мне в спину.

    — Простите, извините, — как заведенный, повторял я, пролезая сквозь битком набитый вагон к выходу. Электричка встала; те, кто собирался выйти в Мытищах, уже покинули вагон. На моем пути оказались те, кто, напротив, собирался в вагон войти.

    И это, доложу я вам, совсем не весело.

    Я выкарабкался на перрон с отдавленными ногами и новым синяком в районе правого ребра. И уперся взглядом в распахнутые двери электрички. На Фрязино!

    Она стояла с противоположной стороны, на третьем пути. И уже готовилась отходить. Я бросился вперед, нагнув голову, как самый отчаянный американский регбист, и в последнюю секунду влетел в уже закрывающиеся серые двери поезда.

    «Все-таки повезло!» — подумал я.

    — На Фрязино? — для верности спросил у какого-то паренька, который, оглядываясь, выходил из вагона в тамбур.

    — Да, — бросил он и, открыв дверь справа от меня, перешел по качающимся платформам сцепки в следующий вагон. Там было столько народа, что стекла запотели от человеческого дыхания.

    Я посмотрел влево: в соседнем вагоне было куда свободнее. Вслед за парнем оттуда вышли еще трое: краснолицый здоровяк и женщина с мальчиком лет двенадцати.

    Для чего бы этим людям покидать свободное пространство и уходить толкаться в переполненный вагон? Заметив эту странность, я тогда не особенно задумался. Мало ли? Может, они переходят в последний вагон перед своей остановкой? Чтобы потом, сойдя с электрички, сократить путь до выхода с платформы. Я сам так часто делаю, когда тороплюсь.

    Я пошел в тот вагон, где пассажиров было меньше.

    Их оказалось там настолько мало, что никто даже не стоял. Вечером это редкость. А в середине вагона отыскалось свободное место, чтобы сесть.

    Радуясь своему везению, я устроился возле окна рядом с двумя увлеченными разговором женщинами и спящим мужиком в охотничьей куртке маскировочной расцветки.

    Мужик спал, опустив голову на руки, сложенные по-школьному на старом, туго набитом абалаковском рюкзаке. Он держал его на коленях. Из рюкзака торчала рукоять складного спиннинга.

    — Умаялся, рыбак! — сказал я, кивнув сидящим напротив женщинам. Когда у меня хорошее настроение, я всегда разговариваю с попутчиками. Сказал и улыбнулся. Я был добродушен и вежлив. Но женщины, замолчав, переглянулись и посмотрели на меня так, будто я их ножом пощекотал.

    Одна вдруг побледнела и, схватив подружку за руку, потащила ее к выходу. Подруга, явно ничего не понимая, бежала за ней, продолжая трещать на ходу.

    Чудачки. Я сел напротив спящего мужика и уставился в окно. Противошумные щиты в серых цветах РЖД, серые столбы, дома и дачки, заборы и лесополосы, холмы и болотца, переезды и огороды — типичный подмосковный пейзаж, монотонно мелькающий перед глазами, вскоре сморил и меня. Я привалился головой к стеклу, поежился и заснул.

    Мне приснился звук. Тот самый, который называют «белый шум». В комнате деда много лет назад стоял старый телевизор «Фотон». По сути, он давно служил подставкой для более нового южнокорейского телика. Но я помню, как однажды мы с приятелем из чистого любопытства включили допотопное чудище в розетку. Хотели проверить, работает ли? Чудище работало. В разболтанном гнезде штекер антенны не держался, и чудище оглушило нас шипящим неземным ревом.

    Вот этот звук и приснился мне теперь. Электричка то прыгала в непроглядную тьму каких-то тоннелей, то, выскакивая наружу, пролетала мимо знакомых подмосковных поселков, то возникали за ее окнами непонятно откуда взявшиеся чужие небеса чужих планет, а то пропадало все. Пространство змеилось и прыгало полосами, как картинка в старом дедовском телевизоре. И все это сопровождалось оглушающим белым шумом. Словно кто-то переключал каналы. Или, может быть, эти тоннели в пространстве?

    — Вот этого, справа, — услышал я чей-то голос, и эта фраза мне страшно не понравилась. Я дернулся и очнулся.

    В вагоне электрички царил кромешный мрак.

    Но спустя мгновение лампы под потолком вагона мигнули и загорелись, как ни в чем не бывало.

    Первое, что бросилось в глаза, — бледное лицо парня через два ряда напротив от меня. Он сидел и улыбался.

    — Какая станция? — моргая и дрожа со сна, спросил я у него, ведь он смотрел мне прямо в глаза.

    Парень не ответил.

    Электричка с гулом влетела в темный тоннель, и свет погас снова. Когда он опять зажегся — через пару секунд — парень-молчун оказался уже на один ряд ближе ко мне. Воспользовавшись темнотой, перемахнул через спинки скамеек. Но сидел он все так же неподвижно, спокойно. Растягивая губы в застывшей ледяной улыбке мертвеца.

    А рядом с ним возникли еще двое.

    Электричка пронзала ночь, чередуя полосы света и тьмы, тоннелей и пейзажей, рева и тишины. А этих странных попутчиков напротив стало уже пятеро.

    И они смотрели на меня. Не двигаясь. Не шевелясь. Молча. С приклеенными улыбками на резиновых серых физиономиях.

    Темнота и свет в вагоне мелькали, как полосы на экране старого телевизора. Но, когда лампы загорались, я мог видеть каждую мелочь совершенно отчетливо.

    Даже то, как поблескивает слюна на влажных острых зубах, приоткрытых покойницкими улыбками.

    Стоило погаснуть свету, и страх душил меня. Чертовы тоннели! Только… Стоп! А откуда они вообще взялись?! Ведь на нашей ветке ни одного тоннеля не было. Я каждый день езжу, мне ли не знать?

    Сообразив это, я облился холодным потом.

    Захотелось сбежать, но под взглядами странных попутчиков я не смел пошевелиться.

    А может, я сплю и все, что вижу сейчас, — банальный кошмар?

    Жалкая, трусливая мыслишка.

    Я оказался с зубастыми мертвецами наедине: другие пассажиры, почуяв неладное, давным-давно покинули вагон. Оставался еще рыбак, но он продолжал безмятежно спать на своем рюкзаке. А я бодрствовал. Кажется…

    И еще мне кажется, что их улыбки гипнотизируют, обездвиживая меня, лишая воли к сопротивлению.

    В ушах зашумело. Кровь застучала в висках. В глаза словно клею налили. Голова отяжелела, и какая-то мутная кровавая пелена расплылась по всему вагону… Ничего не вижу. Не слышу. Сердце стучит. И колеса поезда. И тьма…

    Последним усилием воли я поднял голову и вдруг заметил, что двери вагона открыты: кто-то стоит там, на пороге, и машет рукой.

    — Эй, парень! Давай сюда! — услышал я будто издалека.

    Туман в глазах растаял. Теперь я видел ясно, что у распахнутых дверей стоит человек в форме железнодорожника. Контролер?

    — Бегом! Бегом сюда! — крикнул он опять и замахал мне. — Скорее!

    Его громкий сердитый голос разрушил мое оцепенение.

    Я дернулся и обрадовался: руки и ноги снова меня слушались.

    Наклонившись вперед, я стукнул спящего рыбака по загривку, потряс за плечо:

    — Эй, мужик! Проснись. Вставай!

    Спящий что-то обиженно пробурчал и, дернув плечом, сбросил мою руку.

    — Проснись! Вставай. Идти надо! — орал я в сонное, мятое, злое лицо. Даже этого чужого человека мне вовсе не хотелось оставлять на произвол зубастым покойникам с их гипнотическими улыбками.

    — Едрен-батон, гребаный петушила! Че привязался, козел?! — Рыбак очухался, но первой в нем проснулась агрессия. Он оттолкнул меня с воплем: — Пошел ты на хрен! — и сунул мне под нос кулак с наколотым у большого пальца синим якорем. — Ты знаешь, кто я? Саня Ширин. Меня вся Ивантеевка знает. Только тронь еще — костей не соберешь, понял?!

    Поезд задрожал. В рамах затряслись и звякнули стекла. В уши снова ударила волна шума — поезд втягивался в очередной тоннель.

    — Беги сюда! Брось его! Скорее! — вопил от дверей дядька в железнодорожной форме.

    Улыбчивые мертвецы были уже совсем рядом. Я оставил несчастного Саню Ширина и кинулся к выходу. Железнодорожник-контролер придержал раздвижные двери, я выскочил, и они со стуком схлопнулись за моей спиной.

    Последнее, что я увидел за мгновение до того, как поезд прыгнул в темноту, было изумленное лицо рыбака и узкие высокие фигуры, сгрудившиеся над ним. Один из мертвецов отнял и выбросил в сторону его рюкзак, а потом впился зубами в щетинистый кадык. Другой вцепился в плечо, третий — во все еще поднятый кулак с наколкой. Шипение мертвецов, странный гул, исходящий от них, и звонкое клацанье зубов заглушил рев поезда в тоннеле.

    Я невольно зажмурился.

    А когда открыл глаза — все уже кончилось.

    Я стоял в тускло освещенном тамбуре. Прямо передо мной находились двери вагона. Только это был другой вагон.

    Сквозь прозрачные стекла дверей я видел, что внутри полным-полно народу, и некоторые пассажиры как раз намереваются выходить, пробираются по проходу к дверям. За окнами навстречу бежали из темноты огоньки фонарей приближающейся станции.

    Выдохнув, я оглянулся: дядька-контролер стоял рядом. Заметив мой взгляд, он снял форменную фуражку, вытер платком вспотевший лоб и сказал:

    — Да. Вот так. В другой раз не попадайся к ним.

    — К кому? — не понял я. — Кто это? Вы полицию-то вызвали?

    — Да какая там полиция? Лишний вагон это был. Ловушка. Что они такое и откуда берутся — понятия не имею. Цепляются к нашим поездам… Вечером обычно. Встрянут вот так, посреди наших вагонов. И кто зазевается… Заснет или так, по глупости. Того кушают, значит. Потом уходят.

    — Бред. Дичь какая-то, — сказал я. Неужели кошмар продолжается? Я ведь только что своими глазами видел… Может, мне только показалось, что видел? Я ведь заснул. А этот придурок, вполне возможно, надо мной издевается. — Так, — сказал я. — Допустим. И как же, по-вашему, к ним можно не попасться? Если они такие… летучие фантомы? — спросил я, все еще улыбаясь. Чувствовал я себя паршиво. Как в младшем классе школы — только и ждешь, что сейчас кто-то первый не выдержит, фыркнет, и все рассмеются. И станут дразнить за доверчивость, показывая пальцами. И бить по плечу со всей силы. Доказывая при этом, что такая «наука» — мне же и на пользу.

    Этот тоже, небось, в «спасители» набивается. Шустрый хрен, сразу видно. В особенности меня бесил невозмутимый вид контролера.

    — Смотри, — разминая в руках фуражку, сказал он, — все просто. Когда в электричку садишься, вагоны считай. В наших поездах всегда четное число вагонов. Так по технологии положено. Когда лишний прицепляется — будет нечетно.

    — Бред какой-то, — разозлился я.

    Люди выходили из вагона и скапливались в тамбуре, создавая толкучку. Меня пихали локтями с обеих сторон. Электричка замедляла ход перед станцией.

    Я взглянул на часы: десять пятнадцать. Значит, моя. По расписанию в это время всегда Фрязино.

    — Знаешь что? — сказал я контролеру. — Не пил бы ты, папаша. Если еще не запойный, конечно. Хотя, что вам тут еще делать? Катаетесь целый день…

    — Что ж, — сказал контролер, водружая свою фуражку обратно на шишковатый лоб. — Во всякой профессии свои секреты. Я давно на железке работаю. И могу сказать точно: лишние вагоны-ловушки бывают…

    Электричка дернулась и встала. Двери открылись. Я увидел впереди огни станции, аллею фонарей на перроне. Услышал запах шашлыка из пристанционного гриль-бара. И мигающие электрические буквы… ЗИНО над зданием маленького вокзала.

    И засмеялся: наконец-то я дома. Конец приключениям!

    Шагнул на платформу. Люди в тамбуре продолжали стоять. Никто почему-то не вышел вслед за мной.

    — А бывают ловушки-станции… И лишние пассажиры, — сказал контролер, кривя лицо в непонятном для меня сочувствии. Двери электрички захлопнулись, и поезд, гудя и набирая ход, умчался в ночь. Когда он отъехал, надпись большими светящимися буквами на здании вокзала с противоположной стороны открылась полностью: МРАЗИНО.

    Что-то не припомню я такой станции на нашей линии. Неужели все-таки сел не на свою электричку? Я оглянулся и только тогда увидел…

    Автор: Мария Артемьева
    Источник.

    Вещи редко таковы, какими кажутся. Судя по моему личному опыту, они обычно гораздо хуже. — Инквизитор Титус Дрейк

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.